Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

33 с небольшим года. Поскольку год смерти Вещего Олега совпадает (или чуть запаздывает) со временем установления мира с Византией, то последняя дата (912 г.) почти получалась, если от 945 г. отнять традиционные три десятилетия (точнее, 33 года), — или, по общепринятым датировкам договоров, 944 и 911 гг., что дает тот же результат. Наконец, если исходить из ранее установленной даты похода — 907 г., то, добавив к ней 4 года «разрыва» между походом и договором 941–945 гг., мы получаем также одну из искомых цифр — 911 г. Естественно, гипотетические подсчеты проходили с датами «от сотворения мира», что сути дела не меняет, так как длительность года («лета») в обеих календарных системах (византийской и юлианской) одинаковая.

После установления дат все скрывающиеся за ними события, по мере возможности, были отредактированы для большего приведения их в соответствие друг с другом и общей концепцией автора ПВЛ, однако разнообразие жанров (стилей), составляющих отдельные части текста и их возможных источников, а также отдельные шероховатости стыковки устранить не удалось.

Однако сомнительными являются все же даты договоров (точнее, одного договора) времен Олега, но не сам факт их (его) существования. Об этом однозначно свидетельствует Лев Диакон устами послов Иоанна Цимисхия к Святославу: «(Мы) не должны сами разрушать доставшийся нам от отцов (то есть вряд ли речь может идти о договоре времен Аскольда и Дира, так как тогда правили „деды“. Курсив мой. — Е. Ш.) неоскверненным и благодаря споспешествованию Бога неколебимый мир». Об этом же косвенно говорит и обвинение Игоря в нарушении «клятвенного договора». Учитывая срок действия договоров — 30 лет, речь может идти самое давнее о 912 г., но, возможно, и о более поздней дате. Сам контекст данного раздела «Истории» Льва Диакона, впрочем, не позволяет категорично утверждать, что речь идет именно о походе и договоре Олега (Сюзюмов, Иванов, 1988. С. 200).

Что касается третьего блока сведений ПВЛ, связанного с деятельностью Игоря (особенно в 40-х гг. X в.), то безусловная историчность этого князя подтверждается как Иларионом, так и византийскими источниками. Проблема здесь в датировке его «несчастного» похода 920 г. (по НПЛ) и иной характеристике личности князя, а также контаминации данных ПВЛ и византийских авторов («Продолжателя Феофана», Льва Диакона и др.) со сведениями «Документа Шехтера» («Кембриджского документа») и Ибн Мискавейха. Но поскольку наша версия соотношения реалий, описанных в этих произведениях, не касается ни датировки, ни степени достоверности статей ПВЛ 941–946 гг. (для последнего нет никаких поводов в источнике и прецедентов в историографии), она и не рассматривается в обзоре источников.

Д) Харальд, Ольга и другие — общие черты повествований

Прямым заимствованием из рассказов Харальда Гардрада и его соратников по гвардии, «верингов», об их подвигах на Сицилии представляются некоторые эпизоды из «Сказания» о мести княгини Ольги древлянам и даже сама его четырехчастная структура (две мести в Киеве, две — в земле древлян). В Исландию, по словам Снорри Стурлусона, рассказ об их подвигах попал вместе с их участником-очевидцем, исландцем Снорри Годи (Снорри Стурлусон, 1980. С. 406), что свидетельствует если не о достоверности самих деяний (ясно, что они гиперболизированы), то о возникновении их описаний сразу после событий, то есть в середине XI в.

Наиболее полную аналогию представляет описание взятия Харальдом первого города и последней мести Ольги (взятия Искоростеня) с помощью подожженных птиц. О подвигах Харальда рассказывали не только многие скальды XI в. (Тьодольв[86], Иллути Скальд из Долины Брони, Торарин сын Скегги), «но и Харальд сам рассказывал так, да и другие люди, которые там были вместе с ним» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 405). Какая из версий звучала в Киеве (и одна ли?!), оставшись в памяти окружения Ярослава, Ингигерд-Ирины и Елизаветы, и, насколько она соответствует записям Снорри Стурлусона, это вряд ли возможно установить. Однако то, что Харальд (а с его подачи — дружинники и скальды) вполне очевидно «привирал» перед лицом невесты и Ярослава, доказывает его утверждение, что он лично ослепил «конунга греков» Константина Мономаха. На самом деле ослеплен был не он, а Михаил V Калафат, причем кем именно, не указано (Михаил Пселл, 1978. С. 68) (не исключен в принципе и Харальд, который в 1042 г. был в Византии). Еще один сюжет — когда самонадеянные жители третьего города вышли навстречу императорским войскам, оставив ворота открытыми, очень напоминает один из эпизодов восстания Льва Торника. Четвертый город, согласно «Саге», был взят точно тем же способом, что на 180 лет раньше городок Луна в Италии викингом Хастингом, притворившимся мертвым, что также порождает сомнения в достоверности рассказа.

Сомнительные, но весьма живописные сказания («драпы») о Харальде, искаженные, видимо, еще и неточным переводом, могли несколько подпитать и былинное творчество: так, второй город на Сицилии был якобы взят с помощью подкопа и подземного хода, что напоминает взятие Волхом Всеславьевичем столицы «Индейского царства» (там, правда, присутствует и мотив «оборотничества»: дружинники Волха, превращенные им в муравьев, подползли под ворота).

Более строгие летописцы использовали в своих целях «драпы» Харальда выборочно. Так как, вероятно, основная канва легенды о княгине Ольге уже сложилась к тому времени, то один из наиболее оригинальных рассказов конунга-скальда (о птицах, с помощью которых был взят первый город на Сицилии) успели вставить лишь в конец легенды — в качестве деталей последней, четвертой мести княгини. Крайне важным для дальнейшего анализа русско-скандинавских идеологических концепций является наличие в «Саге о Харальде» мотива о помощи ему святого Олава в борьбе с «конунгом греков» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 409–410).

Достаточно четко отразилась смена политических приоритетов, выразившаяся в антидружинных пассажах («нача любити смысл уных») летописцев конца XI в., в желании, по образцу чешских и польских князей, подчеркнуть связь власти с народом через голову знати (в основе лежит «Далимилова легенда» о крестьянском происхождении Пржемысловцев), в подчеркивании ее иностранного происхождения («варяжская легенда») и родства с василевсами (регалии и антропонимы).

Археология в данном аспекте, через посредство эмблематики, эпиграфики и сфрагистики, помогает уточнить титулатуру правителей, систему наследования, через них же исследуя и непосредственные артефакты: регалии и атрибуты власти (ср., например, из основных исследований: Белецкий, 19976. С. 109–112; 2014. С. 139–145; 2016. С. 24–30; в основе — Янин, 1982а. С. 149; Высоцький, 1994; Щеглова, 1997).

2. Археологические и иные вещественные источники как основа для реконструкции содержания этапов процесса государствогенеза

Вариант методики использования археологических источников с целью выявления признаков («знаков», «сигналов») тех или иных элементов, этапов, линий процесса государствообразования и форм потестарно-политических структур был разработан автором и изложен в 1993 г. Кратко о его сути: берутся хорошо изученные по материалам письменных источников и этнографии общества с четко выявленными структурами и процессами, определяются их